В этой связи хотелось бы указать и на глубокую символичность «наследства» тетушки Бесси: писатель откровенно высмеивает пристрастие некоторых своих сограждан ко всему «американскому», с сарказмом разоблачая столь часто поднимаемое буржуазной печатью на щит «великодушие и щедрость» США по отношению к Италии.
Также к истории, но к истории древней, отдаленной от фашизма на многие века, обращается в рассказе «Дорогой Феодосий!» Ренцо Россо. Здесь прошлое тоже лишь форма, выполняющая, впрочем, двоякую функцию: с одной стороны, это «прием короткого замыкания времени, в мгновение переносящего нас от далеких и символических ужасов прошлого к ужасам сегодняшних дней», с другой — «обоснование преемственности нашего „здесь и сейчас“, вечного в своей порочности и неизменно, болезненно живого». Это определения И. Кальвино, относящиеся не только к данному рассказу, но и ко всему творчеству Россо, которого вот уже почти два десятилетия итальянская критика ставит в разряд самых крупных своих писателей. Ренцо Россо — автор нескольких романов, повестей, многих рассказов, около десятка пьес.
«Дорогой Феодосий!» — письмо-притча, написанное в свойственном классической сатире иносказательном ключе. Правда, рисунок этого иносказания настолько прозрачен, что читатель легко угадывает адресата ядовитой критики: правящий класс Италии со всеми его паразитическими ответвлениями. В самом деле, достаточно, к примеру, поставить слово «полиция» на место «городской стражи», и мы получим четкое представление о деятельности, а точнее, бездеятельности нынешних охранников порядка. «Городская же стража, вместо того чтобы пресечь это кровопролитие, лишь раздувала его, что объяснялось, во-первых, полной ее деградацией и — как следствие — отсутствием четких приказов, а во-вторых, тем, что в уличных столкновениях, перед лицом людской ненависти, стража действовала с неэффективной, слепой жестокостью, говорившей лишь о внутренней ее слабости». А вот эта критика кажется прямо заимствованной из репортажей демократической прессы о ходе процесса над неофашистами, учинившими кровавую бойню в Милане в декабре 1969 года: «Закон попирался самой магистратурой, иерархи которой, пренебрегая достоинством, независимостью и гражданским мужеством, осуществляли свою власть по абсолютному произволу. Суд вершился вдали от места происшествия (процесс, упомянутый выше, проходил отнюдь не в Милане, а в Катандзаро, на юге страны. — А. В.), свидетелей либо подкупали, либо запугивали, обвинения выдвигались по наущению двора или сенаторов, приговоры были вопиюще несправедливыми». Действительно, неофашистов в Катандзаро практически оправдали, а анархисты, чья непричастность к преступлению была очевидна еще и 10 лет назад, подверглись жесточайшему моральному линчеванию.
Итак, «Два веса, две мерки»… Увлекательной получилась эта книга, неожиданной, хотя бы потому, что почти все имена здесь новы для массового читателя. И свое маленькое исследование о «маленьких людях» и больших бедах Италии мне хотелось бы закончить в той же струе, которой животворно омыты все рассказы этого сборника.
В январе 1983 года мы с женой возвращались из Италии поездом. Застряли в Венеции — где-то в нескольких километрах от вокзала застыл на путях наш благословенный прямой вагон «Рим-Москва», отключились табло справочной службы, замолкло шипение кофеварки в баре, погас свет, забастовка. В зале ожидания «первого класса», пребывание в котором дозволялось нашими билетами, было сумрачно, пусто и почему-то очень холодно. В мягких, но отталкивающих даже своим цветом серого льда креслах читали журналы человек пять чинных пассажиров. А сквозь пелену мелкого дождя и откуда-то вдруг взявшегося снега доносился смех. Мы пошли на него. С трудом втиснув свой багаж в гущу зала «второго класса» и кое-как устроившись на нем, мы оказались в тепле и уюте веселого разноголосья. Ходили по кругу бутыли деревенского вина, табачный дым волнами полз к грозным вывескам. «Не курить!». Сбросив пепел в оказавшийся рядом бумажный стаканчик, я тут же был зверски обруган беззубой старушкой, которая прошамкала, что стаканчик этот ее, что она из него всегда пьет (позже я узнал, что и живет она тоже здесь и всегда). А парень, сидевший напротив, тут же успокоил старушку — налил ей вина в свой стакан. И, пробросив между прочим, что зовут его Лука и что ждать нам часов 10–12 (так оно и оказалось), спросил: «Анекдот хочешь?»
В зоомагазине на самом видном месте стоят три клетки с попугаями. Под каждой цена: 100 тысяч лир, 150 и 300. Покупатель обращается к продавцу:
— Послушайте, почему такая разница в цене, ведь птицы все одной породы?
— Первый умеет говорить, — охотно объясняет продавец, — второй к тому же и читает.
— Ну а третий, третий?
— Он не говорит и не читает, но эти двое зовут его «шефом»…
И был смех. И была грусть.
Прочитайте эту книгу, и вы тоже поймете почему.
А. Веселицкий
Дино Буццати
ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ
Перевод Л. Вершинина.
Бенджамен Фаррен, журналист, сел на диван, поставил на колени портативную машинку, вложил лист чистой бумаги, закурил трубку и, улыбаясь, начал писать:
Главному редактору «Нью глоуб»
Уважаемый господин редактор!
Как старый и преданный читатель еженедельника, которым Вы руководите твердой рукой и с большой мудростью, позволю себе выразить свое скромное суждение, побуждаемый единственно желанием внести пусть весьма незначительный вклад в дело, которому Вы с великой верой служите.
В последнее время на страницах «Нью глоуб» появляются статьи на самые разные темы за подписью некоего Макнамары. Не знаю, кто он и за какие заслуги приглашен сотрудничать в печатном органе, который вполне справедливо признан наиболее серьезным и авторитетным еженедельником нашей страны. Однако не только я, но и многие весьма культурные и занимающие высокое положение читатели целиком разделяют мое мнение, считая, что подобные статьи несовместимы с профессиональным достоинством и благородством устремлений, отличающими «Нью глоуб». Общие фразы, жалкие потуги на остроумие, длинноты, ошибки и т. д. и т. п…
Исписав целую страницу, он начертал: «Ваш искренний друг». Затем, сложив лист, сунул его в конверт, аккуратно вывел адрес, наклеил марку, взял шляпу и зонтик, вышел из дому и опустил письмо, после чего, с наслаждением вдыхая теплый летний воздух, отправился в редакцию «Нью глоуб».
— Добрый вечер, господин Фаррен, — почтительно поклонился швейцар.
— Добрый вечер, Джероламо, — добродушно ответил Фаррен.
В коридоре на втором этаже он встретил Макнамару.
— Здорово, старый пират! — приветствовал Бенджамен коллегу, дружески хлопнув его по плечу. — А знаешь, твоя вчерашняя статья совсем неплоха. Ты просто молодец!
Молодой Макнамара, покраснев, смущенно пробормотал «спасибо».
— Что новенького? — сразу же спросил Фаррен, входя в комнату хроникеров.
— Ничего особенного, — ответил его помощник. — Открытие выставки тканей, мелкая кража, конфискация наркотиков.
— Снова марихуана?
— Нет, на этот раз кокаин!
— Есть задержанные?
— Ни одного. Они чисто работали.
— Что ж, несколько суровых фраз не помешают. Вежливый, но твердый упрек начальнику полиции. Необходимо для порядка!
Бенджамен велел принести ему сведения, усмехнувшись, снял пиджак, подвинул пишущую машинку, закурил трубку и начал строчить:
Почти ежедневно мы слышим жалобы на плохое обслуживание, — тут Фаррен ухмыльнулся, заранее предвкушая эффект своей едкой остроты, — но никто не может пожаловаться на перебои в снабжении наркотиками. О нет, господа! Наш город имеет полное право гордиться — если только тут вообще уместно слово «гордиться» — тем, что он занимает первое место в стране по торговле проклятой отравой! Весьма прискорбно сознавать, что, в то самое время, когда честный гражданин после целого дня тяжелой общественно полезной работы спит сном праведника, негодяи выползают из грязных нор и сеют ядовитые семена разврата и дурмана. Разве это не самая гнусная форма преступления? Разве это не предательство по отношению ко всем порядочным людям? Разве это не равнозначно удару ножом в спину? А раз так, то неужели мы не вправе требовать от властей более энергичных и действенных мер?..
— Стой! Стой! — крикнула шоферу синьора Франка Амабили. (Платье из ангорской шерсти).
Великолепный серый «бентли», покачнувшись, застыл. Синьора с девичьей проворностью выскользнула из машины и тут же накинулась на возчика, застрявшего на подъеме.
— Тебе не стыдно? Лупить без пощады бедное животное, которое и на ногах-то не стоит? Ах ты негодяй!
